Файл назывался «книга_финал_3_точно_последний.docx». Это говорит о многом.

Я написала первую рукопись за восемь месяцев. Писала по утрам, пока Иван бегал, пока мальчики спали. Бали, потом снова Таиланд, потом Малайзия — мы тогда ещё не осели нигде, и я таскала этот файл с собой как самое важное, что у меня есть. Когда закончила — то есть когда написала последнее предложение и закрыла крышку ноутбука — почувствовала что-то вроде гордости. Ненадолго.

Потому что потом я открыла рукопись и начала её перечитывать.

Это был ужас. Не в смысле «плохо написано» — хотя и это тоже. Это был ужас структурный, архитектурный, концептуальный. Первая глава начиналась с описания утра на Самуи — пальмы, запах кофе, Иван в шортах — и звучала неплохо. Потом шла вторая глава, которая начиналась примерно так же. Потом третья — снова утро, снова кофе, снова пальмы. Я, кажется, очень любила описывать утра.

Диалоги были отдельной историей. Персонажи у меня разговаривали так, как люди не разговаривают никогда. «Ты знаешь, — говорила героиня, — я думаю о нашей жизни и о том, как всё изменилось с тех пор, как мы уехали». Никто так не говорит. Мой муж, например, в аналогичной ситуации сказал бы «ну шо, нормально живём» — и это было бы честнее.

Повторы были везде. Слово «наверное» встречалось в тексте 94 раза — я потом считала. Выражение «что-то внутри» — 37 раз. Каждый второй абзац заканчивался многоточием, и это создавало ощущение, что весь текст задыхается.

Но я всё равно решила показать рукопись редактору. Это было страшнее, чем уехать из России. Серьёзно. Там было понятно — надо ехать, и мы поехали. А здесь я отдавала что-то живое, что-то, что было моим, незащищённым, недоделанным. Редактора мне порекомендовала знакомая — профессиональная, строгая, опытная.

Я отправила файл в пятницу вечером и потом три дня не могла нормально спать. Проверяла телефон каждые полчаса. Мирон как-то спросил: «Мам, ты чего такая нервная?» — я сказала «просто устала». Это была неправда.

Рукопись вернулась через две недели. Она была красная. Не метафорически — буквально: комментарии в Word были красного цвета, и их было так много, что на некоторых страницах текста было меньше, чем замечаний. «Повтор», «здесь диалог неживой», «зачем это предложение?», «хорошо, но зачем оно тут?», «эту сцену убрать», «а вот это — сильно, оставить».

И знаете что? Это было лучшее, что могло случиться.

Не потому что мне понравилось. Мне не понравилось. Я сидела с ноутбуком в кафе в Чанг Мае и читала комментарии, и у меня горело лицо, хотя никого рядом не было. Первым порывом было написать редактору «спасибо, я передумала, публиковать ничего не буду». Я даже напечатала это сообщение. Но не отправила.

Вместо этого я закрыла телефон, выпила кофе и сказала себе: она права. Во всём — права. Диалоги мёртвые, повторов слишком много, структура рассыпается. Всё это правда. И это поправимо.

Я работала с правками три месяца. Убрала примерно четверть текста. Переписала все диалоги — все, до единого. Переставила главы. В какой-то момент удалила целую сюжетную линию, которую очень любила, потому что она тянула всё вниз. Было жалко. Было правильно.

Когда я наконец сдала следующую версию — редактор написала: «Вот теперь это книга». Я перечитала это сообщение раз пять. Потом пошла рассказала Ивану. Он сказал: «Ну я же говорил». Он, кстати, ничего такого не говорил, но я не стала уточнять.

Та первая рукопись до сих пор лежит у меня в папке. Я иногда открываю её — не чтобы ужаснуться, а чтобы помнить. Это важно: помнить, с чего начинала. Потому что иначе очень легко начать думать, что хорошие тексты случаются сразу. Они не случаются. Они делаются. Долго, с красными пометками, с удалёнными главами и переписанными диалогами.

Интересно, как выглядит ваш первый черновик — и решились ли вы показать его кому-нибудь?