В одной из глав моей книги героиня говорит что-то вроде: «Ну и ладно». Три слова. По-русски — это целый жест. Это пожатие плечами, и усталость, и одновременно что-то похожее на принятие. Когда Люси прислала перевод этой фразы, там стояло «Fine». Я прочитала и почувствовала, что что-то не то. «Fine» — это другое. Это закрытая дверь, а не открытое окно. Мы полчаса переписывались об этих трёх словах, пока она не предложила «Well, so be it» — и это было почти правильно. Не точно, но почти. Как переложить мелодию на другой инструмент: ноты те же, а звук другой.

Я думала, что перевод — это когда берёшь слова на одном языке и находишь им соответствия на другом. Словарная работа, в общем. Умная, кропотливая, но в основном техническая. Это было моим глубоким заблуждением, которое развеялось примерно на третьей главе, когда Люси написала мне: «Надя, я не понимаю эту шутку. Поясни, пожалуйста, что именно здесь должно быть смешно — и тогда я найду английский эквивалент».

Шутка была про советское детство. Что-то про очередь и дефицит, сформулированное так, что у русского читателя это автоматически вызывает и улыбку, и узнавание. Люси выросла в Окленде. Для неё это была просто историческая справка без интонации. Мы потратили ещё полчаса, я объясняла контекст, она искала английский культурный аналог, который создал бы похожее ощущение. В итоге получилось что-то совсем другое по ситуации, но похожее по чувству. Это уже не был мой текст в чистом виде. Это было наше общее решение.

Именно тогда я поняла, что хороший переводчик — это не человек, который знает два языка. Это человек, который умеет думать о том, как работает текст, и принимать решения. Иногда — смелые. Иногда — такие, с которыми ты не совсем согласна, но понимаешь, что они правильные для другого читателя, в другом культурном контексте.

Был ещё один момент, который меня удивил. В русском тексте у меня есть длинные предложения — намеренно, это часть ритма. Русский язык их держит, склонения и падежи работают как скрепки. В английском такое предложение начинает разваливаться — читатель теряет нить. Люси иногда разбивала мои длинные предложения на два. Сначала меня это раздражало, казалось, что она упрощает. Потом я прочитала готовый кусок вслух по-английски и услышала, что ритм сохранился — просто другими средствами. Она не сломала мою фразу. Она нашла способ передать то же ощущение другой конструкцией.

Это и есть соавторство. Не в том смысле, что переводчик что-то придумывает от себя. А в том, что он принимает художественные решения. Каждый раз, когда в языке нет точного эквивалента — а такое случается постоянно — переводчик делает выбор. И этот выбор влияет на то, кем будет казаться рассказчик англоязычному читателю. Мягче или жёстче. Ироничнее или печальнее. Это огромная ответственность, которую я до начала работы совсем не осознавала.

Однажды Люси написала мне: «Вот это место — я перевела его буквально, но чувствую, что это неправильно. Буква соблюдена, а дух потерян. Разреши мне попробовать иначе». Я разрешила. Она прислала вариант, в котором изменила порядок событий в одном абзаце. Я перечитала и поняла, что для английского читателя это работает лучше — потому что ожидания от структуры абзаца в двух языках разные. Я согласилась. И это было одно из самых странных переживаний во всём процессе: видеть, как кто-то принимает решение о твоём тексте, и понимать, что это решение правильное.

Если вы думаете о переводе своей книги — вот что я хотела бы знать заранее. Во-первых, переводчик должен нравиться вам как человек, с которым вы готовы разговаривать часами. Потому что придётся. Во-вторых, хороший переводчик будет задавать вопросы — много вопросов. Это не признак некомпетентности, это признак того, что он читает внимательно. В-третьих, будьте готовы к тому, что некоторые вещи не переведутся. Не потому что переводчик не справился, а потому что языки — это не системы кодов, а разные способы видеть мир. И иногда эти миры не совпадают.

Я читала потом чужие переводы известных книг и думала: сколько разговоров стоит за каждой страницей. Сколько решений, компромиссов, находок. Перевод — это не обслуживание текста. Это его вторая жизнь. И от того, кто эту жизнь даёт, зависит очень много.