Это случилось на Бали, на кухне съёмного дома, в разговоре с Гришей.

Ему было пятнадцать. Он готовил себе яичницу — вернее, пытался, потому что яйца у него всегда подгорали с одной стороны, — и как-то между делом спросил: «Мам, а ты кем сейчас работаешь?» Не со злобой, не с подтекстом. Просто так. Ему было интересно.

Я собралась сказать что-то вроде «ну, занимаюсь разными делами». Это было моей стандартной формулировкой последние полтора года. Безопасная, ни к чему не обязывающая. Но в этот раз что-то меня остановило. Я посмотрела на его яичницу, на его ждущее лицо — и сказала: «Я писатель». Просто вот так, без уточнений.

Гриша поднял на меня глаза. Подумал секунду. Сказал: «Ну да, логично» — и вернулся к своей сковородке. Всё.

Я стояла и чувствовала, что у меня немного трясутся руки. Не от страха — от чего-то другого. От того, что слово наконец вырвалось наружу и оказалось нормальным. Не претенциозным, не смешным, не самозванческим. Просто словом.

Потому что до этого — почти два года — я его не произносила. Ни разу. Писала каждое утро, отправляла рукопись редактору, работала с правками, думала о второй книге — и при этом тщательно избегала этого слова в разговорах о себе. Говорила «занимаюсь писательством». Говорила «пишу книги». Говорила «ну, в каком-то смысле...» — и уходила в сторону.

Почему? Я долго пыталась это понять.

Первая причина была простой: я боялась, что это звучит самонадеянно. Писатель — это Чехов. Это Толстой. Это люди с портретами в школьных учебниках. Кто я такая, чтобы ставить себя в этот ряд? Я же бывший владелец фабрики матрасов с балкона таиландского кондоминиума написала свою первую книгу про любовь.

Вторая причина была сложнее. Где-то внутри сидело убеждение: чтобы называться писателем, надо получить разрешение. От кого-то снаружи. От критиков, от тиражей, от читателей, от профессионального сообщества. Надо, чтобы тебя признали — и только тогда ты имеешь право на это слово.

Но потом я начала думать: а как это вообще работает? В какой момент человек становится писателем? Когда издаёт первую книгу? Когда её прочитает тысяча человек? Десять тысяч? Когда выиграет премию? Если так, то большинство людей, которые пишут и публикуют книги — не писатели. И это абсурд.

Я обсуждала это с Иваном как-то вечером. Мы сидели на террасе, дети уже спали, он пил чай и слушал. Он сказал что-то очень простое: «Слушай, а повар — это кто? Тот, кто готовит еду. Не тот, кто получил диплом, не тот, чей ресторан попал в Мишлен. Тот, кто готовит». Я подумала немного. Ответила: «Ну, наверное». Он пожал плечами: «Ну вот и писатель — это тот, кто пишет».

Это звучало слишком просто, чтобы быть правдой. Но оно ею оказалось.

После разговора с Гришей я заметила, что стала произносить это слово чаще. Не выпячивая, не с торжественной интонацией. Просто — когда спрашивали. «Писатель». Первые несколько раз было неловко, как новая обувь. Потом привыкла.

И знаете, что изменилось? Не снаружи — внутри. Что-то сдвинулось. Как будто я перестала притворяться временной гостьей в том, чем занимаюсь, и начала жить здесь по-настоящему. Со всей ответственностью, со всем страхом и со всем удовольствием от этого.

Называть себя тем, кто ты есть, — это не самонадеянность. Это честность. И она даётся труднее, чем кажется.

А вы как называете себя — в разговорах о том, что для вас важно?